CЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ЗЛАТЫ РАЗДОЛИНОЙ

   … Казалось, всё происходит как обычно в любом из израильских городов  на её сольных выступлениях для русскоязычных репатриантов с исполнением  романсов на стихи  поэтов Серебряного века. Зал так же чутко внимает   её пению.Так же, как и на других своих концертах, она, Злата Раздолина, возвращает слушателям  полузабытых Северянина, Бальмонта, других эстетствующих некогда поэтов,  и возвращает этим поэтам – слушателей.  

   Но откуда же у неё эти слёзы на глазах, эти  спазмы в горле, с которыми так трудно справиться?

   Да, всё было как обычно в Израиле, за исключением вот  этого прямоугольника окна, в котором на фоне ночного неба дивные пушистые российские снежинки припорашивали  зябнущие на ледяном ветру кленовые ветки.  За ним, за этим оконным прямоугольником – её Петербург – город её детства,  юности,  первых композиторских и исполнительских успехов, манящих в неведомые творческие дали.

   «Петербург! Я ещё не хочу умирать: У тебя телефонов моих номера.»… «Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать. На Васильевский остров Я приду умирать»… Щемящая грусть   строк исполняемых ею романсов неожиданно даже для неё самой   до невероятия усиливалась  самой ситуацией: она   снова, после многих лет разлуки, в  городе, являвшемся для неё когда-то, до эмиграции, в те баснословные года, - и являющемся до сих пор – источником вдохновения, душевной полноты, пронзительного счастья.

   В Петербург её пригласили дать несколько концертов на мероприятиях, посвящённых 300-летию города на Неве. И она имела возможность убедиться в том, что здесь ее продолжают помнить и любить. 

   В «послужном списке»  Раздолиной, наряду с сотнями песен и романсов, произведения самых разных музыкальных жанров – симфонии, квартеты, трио, кантаты, реквиемы для хора и оркестра, музыка к  театральным постановкам и созданному в Израиле телесериалу. Однако в нашей стране её знают в основном как  композитора-песенника и певицу.

   Это неудивительно: песня в наши дни – наиболее транслируемый, тиражируемый и популярный жанр. Но дело ещё и в том, что её фортепианные, струнные, оркестровые творения существуют пока в основном  только в партитуре, их путь к исполнителям  не проторён. А судьба её двух Реквиемов для хора и оркестра сложилась в основном не в Израиле, а за рубежом.

   Так, в начале этого года она была приглашена в Америку на проводимую в грандиозном Нью-Йоркском кафедральном соборе  акцию в память о жертвах Холокоста, и 6 тысяч присутствующих слушали в исполнении симфонического оркестра и хора Реквием Раздолиной «Песнь об убиённом еврейском народе» – произведение, созданное на основе стихотворений погибшего в Освенциме выдающегося еврейского поэта Ицхака Каценельсона. Это исполнение стало, по словам газетной публикации в «Новом русском слове», «потрясением для каждого участника – исполнителя и зрителя».Этот же Реквием, записанный на диск  Моравским симфоническим оркестром,   передают радиостанции многих стран мира.

   В Америке Златой Раздолиной был представлен слушателям  и другой её Реквием , созданный на основе поэмы Анны Ахматовой.  В России этот Реквием знают со времени его создания в 1988 году, он не раз звучал в радиопередачах,  а недавно входил в программу мероприятий, посвященных 100-летию Ахматовой.

   Но это всё за границей. В концертных залах Израиля  Раздолина, аккомпанируя себе на синтезаторе, выступает с программами «Ананасы в шампанском»,  «Невской воды глоток», во многие свои концертные выступления она включает и романсы на стихи израильских поэтов.       Композиторы нередко  сами исполняют на концертах свои песни, при этом они, как правило, поют ни хорошо, ни плохо – нормально. Да никто и не ожидает от них хорошего профессионального вокала: не та у них специальность,  да и цель их при этом – «показать» свои новые песни.

   Выступления Раздолиной – совсем иной случай. У неё прекрасный, завораживающий голос. Но главное даже и  не в этом:   выйдя на сцену,  она с артистизмом воплощает в собственном музыкальном и вокальном исполнении все мыслимые и немыслимые оттенки и нюансы настроений стихотворных строк. При этом к  голосу она относится как к тончайшему музыкальному инструменту,  для которого, наряду с вокальной композицией, как бы создаёт особую, предельно эмоционально насыщенную партитуру.

   Тема для особого разговора – и сам феномен её обращения к поэзии Серебряного века:   она возрождает тот пласт русской – и мировой – культуры, без которого немыслимо и сегодня наше полноценное нравственное и духовное  существование.

   Волею судеб и событий Раздолина оказалась на стыке самых различных менталитетов и музыкальных культур. Она поёт песни на слова поэтов, писавших на русском, иврите, идиш; песни эти звучат и на языке оригинала, и в переводах на один из этих языков.На мой вопрос, каким она, по прошествии более чем десяти лет проживания в Израиле, считает себя композитором – советским? русским? израильским? – и какая у неё музыка –  еврейская? интернациональная? – Злата отвечает:

   - Музыка у меня – своя! Я, конечно, прежде всего – композитор алии, и чаще всего выступаю в нашей стране перед русскоязычными репатриантами. Но я выступаю и перед коренными израильтянами, среди которых – выходцы из Марокко, Франции, Англии, Польши, других стран. У меня есть программы на созданные на иврите стихи Рахель, Лии Гольдберг, других израильских поэтов. Но ведь многие из них сами являлись выходцами из России,  были воспитаны, в частности, и на русской культуре. Рахель переводила на иврит Ахматову, Гольдберг – Гумилёва.

-         А как воспринимает ваши песни ивритоязычная публика?

-                          - В 1993 году Дуду Фишер пригласил меня на израильское ТВ для записи моих песен, исполняемых на иврите, и  «Реквиема» по  переведенной на иврит поэме Анны Ахматовой. Передача вызвала интерес, и я стала получать приглашения выступать перед ивритоязычной публикой. С тех пор  я  нередко исполняю песни и романсы на иврите и на русском в кибуцах, мошавах. При этом  меня нередко  приглашают выступать повторно. Следовательно, им, наверное, нравится то, что я пою.  

   - Тем не менее в сегодняшней израильской музыкальной культуре столько различных пластов…

   - Да, она, эта культура, настолько новая, настолько, я бы сказала, экспериментальная – безусловно, она в стадии становления, различным её истокам предстоит соединиться, сплавиться. Здесь действительно очень много самых различных музыкальных стилей, и это даёт возможность мне, композитору, сложившемуся в основном в России, ощущать себя  достаточно комфортно.

-         Не приходится ли вам в какой-то мере подстраиваться  под разные вкусы, пристрастия?

   - Когда я только приехала в Израиль, мне давали советы такого рода: прекращай писать музыку на стихи русских поэтов, прислушайся к тому, что здесь исполняют, что здесь востребовано.Но я как композитор, как человек, никогда себя не ломала, не приспосабливалась – это моё кредо. У меня есть здесь свой слушатель – я это воспринимаю как дар, как чудо. Я уверена, что пользуется спросом только то, в чём ты сам себя выражаешь.

   - Но такая позиция, очевидно, предопределяет и определённые трудности, потери?

   - Без сомнения, за роскошь оставаться самой собой приходится расплачиваться. Я,  конечно, меньше востребована, чем хотелось бы. Приведу такой пример. Мой «Реквием по убиённому еврейскому народу» в записи Моравского симфонического оркестра был выставлен на интернетовский сайт в числе десяти других музыкальных произведений, посвящённых Катастрофе, и по рейтингу, соотносимому со спросом, в течение нескольких лет занимает одно из первых мест в этой десятке, опережая даже произведение Шостаковича «Бабий Яр».                                   Однако в самом Израиле – в стране, где, казалось бы, сама  эта тема должна привлекать особое внимание - это мое произведение в силу разных причин так и не было исполнено, практически не звучат здесь и другие  мои оркестровые, фортепианные, хоровые  сочинения.

   Я автор музыки к двенадцати спектаклям, поставленным в разные годы в России. В Израиле театральные режиссеры обращаются ко мне крайне редко.

   Мне приходится самой, за свой счет записывать и выпускать диски, кассеты, что требует немалых материальных затрат.

   Я понимаю, что  все эти проблемы существуют у меня совсем не  потому, что я репатриантка и родилась не здесь. Проблема реализации, востребованности творческой личности существовала во все времена, и в особенности остро она стоит сейчас , в нашем сложном, может быть, болезненно сложном мире.   

   - Но вот вы совсем недавно гастролировали в Москве, Петербурге. Какие у вас остались впечатления от этих выступлений?

   - Перед поездкой в Россию – а это было фактически моё первое возвращение туда после эмиграции – я испытывала сомнения: как там будут восприняты мои циклы песен о Петербурге, о России? Ведь само моё обращение к этой теме было обусловлено моей ностальгией, тоской  по невозвратному прошлому, хорошо понятной «русским израильтянам», «русским американцам».  А мне предстояло выступать перед людьми, которые с Россией не расставались, не знали этой боли, тоски.

   Я, к счастью, ошибалась: российская аудитория оказалась такой же чутко воспринимающей моё творчество, как и русскоязычная израильская.  Я видела, что слушатели были тронуты, взволнованы. И это не зависело от их возраста, от того, к какому поколению они принадлежали.Никогда не забуду, как после одного из моих выступлений ко мне подошла совсем молодая девчушка, она благодарила меня, обнимала, плакала, буквально ревела.

   - Вам не захотелось после этой поездки вернуться в Россию? Или хотя бы почаще там выступать? Известно, что многие творческие  люди – актёры, писатели, музыканты, художники – покинув Россию, возвращаются  – некоторые на время, некоторые навсегда. Вы представляете для себя такую перспективу?

   - Я очень любила и до сих пор люблю Россию.Но я не просто с ней рассталась, не просто уехала, – я, если будет уместно провести такую аналогию из семейной жизни, разошлась с ней,  пережила этот развод. Ведь репатриировалась я вынужденно, поспешно. Это было начало 90-х, сопровождавшееся разгулом антисемитизма.  Мне и моей семье – матери, детям – после большого успеха  с «Реквиемом» на торжественном концерте в Колонном зале в 1989 году  угрожали расправой, требовали, чтобы я немедленно исчезла. Я в то время, выступая на различных фестивалях и конкурсах, завоёвывала награды, призы. Антисемитские слои это очень раздражало.

   Тем не менее,когда я снова оказалась в Петербурге, я почувствовала, что это  мой город, там жили моя Ахматова, мой Мандельштам. Но, с другой стороны, было и такое ощущение, что город этот мне уже чужой, и я ему – чужая. Все так непросто… Я с удовольствием готова принять новые приглашения выступать в России. Но Израиль покидать я не собираюсь, несмотря на многие обиды и разочарования, которые не обошли стороной и меня. Здесь я с первого же дня почувствовала себя своей.

   Повидимому, при этом сказалось и то , что и мой дед Залман, в честь которого я названа, и мой прадед  были раввинами, и воспитывалась я в семье, соблюдающей по мере возможностей еврейские традиции.

   Я люблю Израиль, любят его и мои дети. Здесь я имею возможно- сть  как человек творческий быть самой собой, делать то, что я хочу. А пока я могу делать то, что я хочу – я счастлива.

                                               Семён Габай